Гравированный воинский посох со знаком дикости

Предатель - Аарон Дембски-Боуден

и уровень "дикости" европейцев того времени в одном посте нереально. отваге и воинскому искусству их армий, которые обладают техникой и. Воинского же Устава по артикулу двадцатому: кто против его величества В книгу отдельных листков вложен был гравированный на дереве портрет Не обретается в нас ни знака христианского, кроме того, что только именем увенчанной голым Вакхом, и с посохом, украшенным голою Венерою. Пушкин со всеми нами прощается; жмет руку и потом дает знак выйти. Генерал-Аудиториат соображаясь с воинским м Артикулом и Свода о получении гравированного в году Н. И. Уткиным портрета Пушкина. Когда от дикости неуважение к предкам есть первый признак дикости и.

Первая записка была написана вечером 27 января: Сообщите мне, что происходит и есть ли у Вас надежда, и, если можно, скажите ему от меня, что мои пожелания сливаются с Вашими.

А несколько часов спустя Александра Федоровна пишет письмо своей близкой подруге графине Софье Александровне Бобринской: Один ранен, другой умирает. Мне сказали в полночь, я не могла заснуть до 3 часов, мне все время представлялась эта дуэль, две рыдающие сестры, одна жена убийцы другого. Пушкин вел себя непростительно, он написал наглые письма Геккерну, не оставя ему возможности избежать дуэли. Его страсть должна была быть глубокой, настоящей.

В этот день нидерландский посланник через министра иностранных дел графа Карла Васильевича Нессельроде передал для прочтения императору письмо Пушкина, адресованное ему, барону Луи Геккерну. Литке, воспитатель наследника, великого князя Константина, записал в своем дневнике: Таков взгляд на дуэль и ее коллизии из окон напротив, окон Зимнего дворца.

А в это время в доме Пушкиных уже витало предчувствие неотвратимой беды. Миновавшую ночь поэт пережил с большим трудом. Кровотечение было остановлено холодными примочками. Тяжелое состояние Пушкина заставило княгиню написать записку Жуковскому: Но вот что случилось: При первом страшном крике его княгиня Вяземская, бывшая в той же горнице, бросилась к ней, опасаясь, чтобы с нею чего не случилось. Тургенев писал о том же всего несколько часов спустя: Она с воплем горести бросилась к страдальцу.

Это зрелище у всех извлекло слезы. Потом потребовал детей; они спали; их привели и принесли к нему полусонных. Он на каждого оборачивал глаза молча; клал ему на голову руку; крестил и потом движением руки отсылал от.

Я подошел, взял его похолодевшую, протянутую ко мне руку, поцеловал ее: У меня крепко пожал руку и сказал: С утра го числа, в которое разнеслась по городу весть, что Пушкин умирает, передняя была полна приходящих.

Именно по распоряжению Жуковского на двери стали вывешивать бюллетени для оповещения многочисленных посетителей. Утром 28 января Василий Андреевич написал первый листок: Он часто призывает на минутку к себе жену, которая все твердила: Теперь она, кажется, видит уже близкую смерть.

Мне два раза пожал руку, взглянул, но не в силах был сказать ни слова. Узнав, что Катерина Андреевна Карамзина здесь же, просил два раза позвать ее и дал ей знать, чтобы перекрестила.

Она зарыдала и вышла. Опять призывал жену, но ее не пустили; ибо после того, как он сказал ей: Услышав даже такую страшную весть, Екатерина Николаевна никак не проявилась, не откликнулась на горе своей младшей сестры. Ее не было рядом с Натальей Николаевной.

Как, впрочем, не было и Мари Валуевой, которую она Наталья Николаевнапо всей видимости, считала для себя близким человеком, иначе вряд ли она бы послала к ней кого-то из домашних слуг. Об этом свидетельствует признание Веры Федоровны в пересказе Бартенева: Состояние поэта ухудшалось, и это все понимали. Поэт прощался с друзьями, которые съехались еще с вечера, едва узнав о несчастье: Каждое его прощание было ускоренное, он боялся расчувствоваться.

Из воспоминаний Владимира Ивановича Даля —с которым Пушкин был знаком еще с осени года: Башуцкий Александр Павлович Башуцкий —журналист, прозаик, публицист и издатель. Арендт и Спасский пожимали плечами. В первый раз Пушкин сказал мне. Пушкин заставил всех присутствовавших сдружиться со смертию, так спокойно он ее ожидал, так твердо был уверен, что роковой час ударил.

Пушкин положительно отвергал утешение наше и на слова мои: Все мы надеемся, не отчаивайся и ты! Догорала жизнь Пушкина… А камер-фурьерский журнал фиксировал жизнь в Зимнем дворце: Все шло своим чередом. Последняя ночь для Поэта. Видев, что ночь была довольно спокойна, я пошел к себе почти с надеждою, но, возвращаясь, нашел иное. Арендт сказал мне решительно, что все кончено и что ему не пережить дня.

Book: Нет войне конца (антология)

Действительно, пульс ослабел и начал упадать приметно; руки начали стыть. Критическое состояние Пушкина заставило Жуковского написать утренний бюллетень для оповещения всех тех, кто приходил к дому поэта справиться о его самочувствии. Текст бюллетеня был пугающе краток: Те, кто были вне дома Пушкина, тревожась за него, посылали курьера с запиской. Князь Владимир Федорович Одоевский адресовал свою записку тем, кто, по его мнению, наверняка был в доме на Мойке: Несколько часов назад Арндт надеялся.

Великой княгиней Еленой Павловной были написаны две записки, адресованные на имя Жуковского: Если решатся на Мандта, то, ради бога, поспешите и располагайте ездовым, которого я Вам направляю, чтобы послать за. Может быть, он будет в состоянии принести пользу бедному больному; я уверена, что вы все решились ничем не пренебречь для. Жуковский, делитесь со мною Вашими надеждами, они становятся также моими, и я прошу Вас сообщить мне, хотя бы на словах, длится ли улучшение.

Если бы это было угодно богу! Она появилась вечером го. Но к утру от нее не осталось и следа. Из записки доктора Спасского: Арндт не надеялся и говорил, что спасение было бы чудом; он мало страдал… сегодня в 4 часа утра послали за Арндтом… Сегодня впустили в комнату жену, но он не знает, что она близ его кушетки, и недавно спросил при ней у Дан-заса: Велгурский провели здесь всю ночь и теперь здесь я пишу в комнатах Пушкина.

Я сейчас встретил отца Гекерена: Весь город, дамы, дипломаты, авторы, знакомые и незнакомые наполняют комнаты, справляются об умирающем. Сени наполнены не смеющими войти далее. Приезжает сейчас Элиза Хитрово, входит в его кабинет и становится на колена. Забывается и начинает говорить бессмыслицу. У него предсмертная икота, а жена его находит, что ему лучше, чем вчера!

Она стоит в дверях его кабинета, иногда входит; фигура ее не возвещает смерти такой близкой. Из записки доктора Даля: Ударило два часа пополудни, 29 янв. А в эту минуту уже начался последний процесс жизни. Я стоял вместе с графом Вьельгорским у постели его, в головах; сбоку стоял Тургенев.

Даль, Данзас и я исполнили его волю… Хорошо, сказал он и потом несколько погодя промолвил: Даль, не расслышав, отвечал: В эту минуту я не сводил с него глаз и заметил, что движение груди, доселе тихое, сделалось прерывистым. Я смотрел внимательно, ждал последнего вздоха; но я его не приметил. Тишина, его объявшая, казалась мне успокоением. Все над ним молчали. Минуты через две я спросил: Так тихо, так таинственно удалилась душа.

С ней сделались самые страшные конвульсии; она закрыла глаза, призывала своего мужа, говорила с ним громко; говорила, что он жив, потом кричала: Это не может быть правдой! Я пойду посмотреть на него! С глубоким отчаянием она протянула руки к Пушкину, толкала его, и, рыдая, вскрикивала: Она просила к себе Данзаса. Когда он вошел, она со своего дивана упала на колени перед Данзасом, целовала ему руки, просила у него прощения, благодарила его и Даля за постоянные заботы об ее муже.

Нестор Васильевич Кукольник, поэт и драматург, хорошо знавший Пушкина, записал в своем дневнике: Ничуть не сомневаясь в ее верности и желая уберечь жену от мучительных самообвинений, Пушкин сказал после дуэли: Навеки прощаясь с нею, он завещал: Тургенев, который прямо там, в доме Поэта, начал писать письмо А. Начал, когда Пушкин был еще жив, а закончил его уже после смерти Александра Сергеевича: У Гекерна поутру взяли шпагу, то есть домовый арест.

Оконечности тела холодеют; но он в памяти. Сегодня еще не хотел он, чтобы жена видела его страдания; но после захотелось ему морошки и он сказал, чтобы дали жене подать ему морошки… 3 часа. Он не страдал, а желал скорой смерти. Доктор Андреевский закрыл ему. За минуту пришла к нему жена; ее не впустили. Приехал Арендт; за ней ухаживают. Она рыдает, рвется, но и плачет. Жуковский послал за художником снять с него маску. Жена все не верит, что он умер; все не верит. Он скончался так тихо, что предстоящие не заметили смерти.

День смерти Пушкина был день рождения Жуковского. В тот самый день Жуковский подписал последний корректурный лист своей Ундины: Никогда на этом лице я не видел ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха, после тяжелого труда.

Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это были не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну.

Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Аркадий Осипович Россет, один из четырех братьев Александры Осиповны Смирновой, переносил Пушкина с дивана, на котором он умер, на стол. Вспоминая о том, он прибавил: Они производили вскрытие тела.

Искали пулю, сразившую Пушкина, и не нашли. Пушкин унес ее с собою в могилу… В медицинском заключении Даль записал: Нетрудно догадаться, что подразумевал Даль, когда писал: Загряжская, граф и графиня Строгановы. Княгиня Вяземская и годы спустя не могла забыть страданий Натальи Николаевны в предсмертные дни ее мужа: Пушкин достаточно часто с ними общался, давно и хорошо знал.

Теперь же, когда его не стало, подруга юности была рядом с несчастной вдовой. Княгиня Долгорукова была дочерью директора Московского архива иностранных дел А. Малиновского, родной брат которого был первым директором Царскосельского лицея, а сын последнего, Иван Малиновский, был лицейским товарищем Пушкина. Мать княгини Долгоруковой, Анна Петровна Малиновская, была на свадьбе поэта посаженой матерью со стороны невесты.

Взгляд Иордана стал пространным. Он словно проницал время, воскрешая события давно отживших эпох и заставляя сильнее биться сердце в переживании драматических перипетий прошлого В те времена, когда и времен никаких не было, а свет был неотделим от мрака, в великой безначальности зародилось Золотое Яйцо. Род-Родитель всего сущего был заключен в него словно узник и томился там до тех пор, пока в сердце его не появилась Любовь к жизни.

Силою этой любви расколол он золотую скорлупу и создал мир. Солнце вышло из лица его, звезды - из глаз, месяц - из груди, ночи - из мыслей, ветры - из дыхания. Затем Род-Отец положил зачин всему мировому порядку. Наверху утвердил он Правь - юдоль небожителей и законы, по которым существуют вещи.

Под ней - Явь - обитель всех живых существ. А за кромкой Яви создал он Навь - чертог бесплотных духов Новая заря над лесным массивом, над вековой крепью дерев и кущ. Светозар видел, как нарождается утро нового дня на земле Яра, как воскрешают мир струящиеся с небес златые лучи. Сбрасывают паутинки снов и тени забвения Древичи, Листвичи, Стебличи и Травичи, приветствуя человека шелестом зрелой весны.

Роса, что омыла их звонким серебром, нисходит из далей небесных - полей Сварги, колышущихся в неоглядной сизой вышине. После паводка, раздвинувшего тесные берега на добрые триста пядей, река уже вернулась в свои границы, и только островки серого ила темнели вокруг наростов тсуги, вейника и лещины. В этом месте водная гладь рассекала перелески на две неравные половины.

Слева рассыпались кленовые рощи, испещренные проплешинами, кочки и ощетинившиеся колючей порослью заболоченные овражцы. Справа, на кряжистых холмах, привольно раскинулись хвойные дебри, древние дубы и вязы: Деды толковали, что Мор и Мара над краем этим власти не держат. Ступая по хлипкому мху меж влажных стволов рябины и черной ольхи, меж шуршащих липняков, в кронах которых резвились пичуги, Светозар сдувал с лица витающий средь ветвей пух.

Иволга запела где-то в кустах. Отстраняя рукой упругие ветви, юноша шел узкими, хорошо ему знакомыми тропами. Под ногами хрустели еловые шишки и чешуйки желудей. Иногда дерева немного расступались, открывая белесый простор, в котором просматривались дальние равнины. Иногда сходились очень тесно и сплетались ветвями - тут приходилось умерять шаг, протискиваясь сквозь лесной строй, осыпающийся рыхлым вереском.

Тело Светозара, искупавшегося в леденящем утреннем потоке, еще не обсохло под холстиной рубахи. Оно невольно вздрагивало от каждого прикосновения, сжималось от порывов проворного ветерка, вылетавшего из древесных прорех быстрее, чем потревоженная куропатка. Аромат хвои скоро сменился густым запахом тины - по левую руку от юноши, за дебрями бурелома, хлюпали болотища.

Светозар обходил их краем. До священной поляны осталось не больше десятка шагов. Наконец, брызги солнечных лучей растопили еще зябкое небо, прогнали последние тени земли. Вещий чур-оберег предстал пред человеком. Вырезанный в стародавние времена из могучего дуба, хранил он славу вятов и надежно сторожил их покой. Лик Святовида был благолепен. Исстари и родовичи, и забродни ходили к нему, чтоб преклонить главу и возблагодарить за удачу и долю.

Знали, что покуда божество очами на селище смотрит, будет и дичина для промысла обильно водиться в лесах, и рыба в ручьях и озерах, и тьма узбожи не переведется в домах людей. Ходили до священной поляны капищной радари, дабы воспеть славу ее и почтить благодетеля коливом.

Здесь, в середине поляны, ярко залитой солнцем, стали заметны глубокие щели, провалы и бреши, изуродовавшие поверхность вещего кумира. Червоточины, словно раны покрывшие священную плоть, откликнулись болезненными ранами в душе человека. Подойдя ближе, Светозар с горечью убедился, что оберег рода безвозвратно загублен короедом, древесным червем или еще какой нежданной напастью. Простояв нерушимо вереницу лет и зим, оказался он повержен невидимым недругом, и плоть его, утратив ограду тверди, сумрачно и уныло взирала ныне на человека, неся в себе лишь бессилие и хлад.

В селище Светозар возвращался кратким путем, через брод - солнце закрыло уже треть дерева. Шел тяжелым шагом, на сердце лежал камень. Почему не избегнул позора и поругания? А округ беспечно зеленели поля и луга, щебетали синицы. Селище Светозара разместилось на продолговатом холме в центре равнины. Со всех четырех сторон от засеки нижнего тына вытянулись пашни и покосы. Еще прадеды выжигали здесь делянку всем миром, огневым палом очищали почву от непролазных дебрей, рыхлили сохой.

Но и по сей день родовичи Светозара сеяли злаки в золу - сдобренная пеплом земля обильно родила. Княжий и воеводин срубы на восходе - кровли у них с широкими причелинами. Остальные дома - на столбах, обтянутые плетнем, с обмазанными глиной односкатными крышами и оградьем из прутняка. Уже видны стали и развешенные на кольях свежевыдубленные шкуры, и почерневшие котлища на высоких таганах, и покрытия земляных хранилищ.

Кони всхрапывали в загонах, беспокойно квохтали куры. Первым, с кем столкнулся Светозар в поселке был Колыба - неуклюжий горбатый малый с косящими глазами и слюнявым ртом. Он завсегда слонялся без дела и слыл дурнеем, потешавшим народ. Бывало, он огородничал, высаживая прямо на людной тропе морковь и репу, или несносно дудел на дудке-сопелке, за что получал тычки и затрещины. Но Колыба был незлобив и отходчив сердцем. Лицо его расплылось в довольной улыбке. А тебя уже дядька Завид обыскался. Но Светозар, сдвинув брови, прошел мимо.

Юноше нужно было увидеть Всевида. Это был родовой волхв, ветхое жилище которого с единственным оконцем, затянутым рыбьим пузырем, притулилось на дальней окраине селища, под двумя березами. К Всевиду завсегда ходили со всеми заботами и тяжбами. Обойдя округ несколько клетей и дворов, за оградами которых то тут, то там виднелись уже растасканные собаками кучки мусора и углей, выбрасываемых из домов, Светозар добрался до приземистой избы - полуземлянки, на двери которой был нарисован трезуб.

Внутри, у чадящего очага притулился дед, вырезающий ножом узор на костяной чаше. В жилище, заваленном глиняными горшками, сошниками и топорищами тянуло бараньим жиром. На шероховатых стенах висели вперемешку воловьи черепа, рога тура, стеклянные бусы и серпы. На шее звякнуло ожерелье из бобровых зубов. Никак не уразумею, что в нашем краю творится. Туча-Хмара на край наползет, Мать-Земля оскудеет или лихо злое с полудня придет.

Время все одно, что вода-модрица, все смывает, все перемешивает. Нет ничего долговечного - о том еще наши Пращуры и Щуры ведали. Не зря они порядок Тремирья уразумели и мудрость Триглава до нас донесли. Юноша нехотя подчинился, присев на край узкой лавки, протяжно скрипнувшей под его телом.

Сгорают в пучине, а опосля возрождаются внове: И времена текут, и события - одно ушло, другое приспело. Колесо вертится, отдыху не знает. Новое пресуществиться может лишь взамен старого, негоже этого бояться. Но все личины вещей - суть ветошь, тля. За ними истая жизнь течет по своим законам. Она безвидна, ни начала не знает, ни конца. Это и есть высшая Правь, что за явленным миром стоит. Всевид указал юноше на рисунок Триглава, вышитый разноцветными нитями на льняном полотнище.

Творец наш, Сварог, тоже меняет свою ипостась, оборачиваясь Святовидом, а тот - Перуном-Ратоборцем. Все без устали меняется, но ничто не уходит без следа. Смотри, как чахнет, сохнет и ветшает, становится трухой, становится прахом. Но конец его - не смерть. Он - суть переход и обновление в Нави. Умей видеть незримое превращение праха в новую жизнь. Ведь и закат есть начало восхода.

А каков новый будет - про то не ведаю. Но скажу твердо, что Солнце-Сурья светить для нас не перестанет. От волхва Светозар вышел успокоенным. В избу отчего дома ступил почти беспечно, чуть не ударился лбом о притолоку с сенях. Не зря тебя Завид кличет непутевым захребетником Там карася и налима нынче много - говорят, рыба сама в руки прыгает. Тверд только головой покачал. На дворе юноша разыскал свои снасти, поменял рубаху, пропитавшуюся лесным духом.

По пути решил заглянуть на пчельник Угоста, там в подмогу отцу подвизался Свиря, с которым Светозар давно приятельствовал. За высоким плетнем ограды, за врытыми глубоко в землю омшаниками и сотохранилищем, сложенным из тесаной лесины, юноша нашел друга.

Свиря был курносым полнотелым парнем с рыжими волосами, схваченными кожаным налобьем, с веснушками на щеках и руках. Он тяжело пыхтел, очиняя старый улей. Сын Угоста промычал что-то невнятное, отирая со лба пот. Одна нога здесь - другая. Он знал, что приятель не сможет устоять перед соблазном, непременно сдастся. Тихонько, чтобы не попасться на глаза Угосту, юноши прошмыгнули в калитку ограды. Впопыхах Свиря уронил с плетня корзину. За пчельником сразу прибавили шаг, как вдруг Свиря дернул друга за рукав.

Это что еще за птица такая? Гигантский крапчатый тополь в три охвата спокон веку стоял в селище и помнил много поколений вятов.

Сказывали, что корни его прочны, как железо и порубить их не в силах ни один топор. Могучий ствол переходил в разветвленную крону, уносящуюся в небеса. В детстве, когда Светозар заглядывался на эту волнительную красоту, у него даже начинала кружиться голова - ветви исполина терялись в облаках. Сейчас, на самой верхушке древа ясно обозначились очертания причудливой птицы. Хорошенько приглядевшись, Светозар убедился, что таких ему встречать доселе не приходилось.

Клюв был похож на орлиный, но много длиннее - как прямая стрела с крючком на конце. На макушке - волнистый хохолок. Извивы широких крыльев - как два больших налучья. А главное - от многоцветья перьев рябило в глазах.

Светозар насчитал целых семь цветов в птичьем покрове: Оба юноши замерли, пораженные необычным зрелищем. Даже миновав черту высокого насыпного вала, Тит Помпилий Скавр не переставал морщиться от нестерпимой вони, стоящей вокруг, и сплевывать на землю горьковатую густую слюну. Здесь, между невысоких домов с ивовыми крышами тоже бродили свиньи и коровы, которых пытались сгонять в одно стадо сутулые темнолицые пастухи, заросшие стоящей дыбом щетиной.

В беспорядке рассыпанные конюшни, амбары и загоны тянулись почти до самого дворца. Солдаты караула с круглыми деревянными щитами, заброшенными за спину, шлепали ногами прямо по черным лужам, растаскивая глину и грязь. При виде Скавра они улыбались, показывая кривые желтые зубы. На пути к столице Эорманрика Архемайру Скавра уже два раза обокрали на постоялых дворах в поселениях и однажды чуть не убили простыми крестьянскими вилами.

Случилось это, когда он впервые позволил себе расслабиться, изрядно выпив кислого местного вина и забывшись беспечным сном.

С тех пор ухо с варварами приходилось держать востро. Ирония судьбы Скавра заключалась в том, что сотни и тысячи германцев из разных племен выбивались из кожи вон, чтобы получить право служить под орлами на благо Империи.

Он же, свободный римский гражданин, забрался в глубь дремучих северных лесов, чтобы просить пристанища и куска хлеба у германских вождей. Он, Тит Помпилий Скавр, бывший префект Шестнадцатого Флавиего Легиона, прозванного Стойким, и обладатель золотого венка, готов наняться на службу к варварам. Он - изгнанник, преданный своим Отечеством За амбарами уже можно было увидеть дворцовые кровли.

Дорогу к ним заграждали войлочные повозки, между которых бегали и орали дети, стегая друг друга ивовыми прутками. Рядом на пустыре исходили черным чадом домны, в которых ковалось оружие, тут же женщины с длинными рыжими косами доили блеющих коз. Сооружение, звучно называемое королевским дворцом, представляло из себя вытянутый массив из опиленных сосновых бревен в два яруса с малыми пристроями.

Возле прорубленных окон, больше напоминающих крепостные бойницы, висели на клиньях раскрашенные во все цвета радуги большие щиты. К верхнему этажу вела наружная лестница, нескольких ступеней на которой были сломаны. Подходя к распахнутой двери, изнутри завешенной медвежьей шкурой, Скавр слегка замедлил шаг. Не слишком ли опрометчиво вот так, очертя голову, кидаться в самый омут опасности, отдаться на волю случая? В глубине души он, должно быть, рассчитывал повторить судьбу Караузия, но избегнув его трагического финала.

Почти сотню лет назад этот флотоводец имперского флота и неуемный авантюрист сумел на недолгое время создать подобие своего государства в устье Рейна, опираясь на поддержку племен батавов. Что ждет его, Скавра у готов? Не есть ли чистое безумие вся его затея? Но отступать слишком поздно, да и назад пути. Перед римлянином вырос долговязый страж в круглом железном шлеме с широкими нащечниками.

На поясе - зазубренный меч-фальката. Скавр оглядел продолговатое лицо, сломанный нос и блуждающие, осоловевшие глаза германца. Воин был пьян и стоял в раскачку. Стражник топтался на месте, рассматривая гостя. Глаза его затуманились еще больше, он устало махнул рукой.

Он тихо присвистнул, и рядом вырос взъерошенный чумазый мальчишка в шерстяной рубахе, которая была явно ему велика. Бросив ему уздцы, Скавр снял обшитую железом перевязь, передавая воину. Приподняв занавесь из медвежьей шкуры, Скавр ступил внутрь и оказался в коридоре, где тускло коптили факелы. Стены тоже были грубыми, плохо отесанными и пахли смолой. За коридором стало светлее.

Скавр попал в большой зал, заполненный многочисленным людом. Здесь часть стен была завешана персидскими и сирийскими коврами со следами копоти и обгоревшими до черноты нитями, поверх которых висели на гвоздях колчаны со стрелами, ангоны, а также чучела лосиных и кабаньих голов. С потолка свисали железные цепи с прикрепленными к ним масляными светильниками, пол густо устилали волчьи шкуры. Приближаясь к длинным дощатым столам, на которых дымилось жаркое, Скавр осторожно обходил кованные сундуки и лавки с лежащими на них плетеными флягами.

Люди, сидевшие за столами, ели мясо, нанизанное на вертела и саксы, пили из коровьих рогов вино и смеялись. Скавр вновь почувствовал отвращение, когда до него докатился запах грязных, давно не мытых тел. Могучие готские бородачи походили на медведей своей неуклюжей силой и повадками. Лица у многих побагровели от вина, но все равно больше напоминали шероховатую древесную кору, чем человеческую кожу. Вперемешку с мужчинами в зале сидело несколько женщин, обвешанных золотыми римскими браслетами и ожерельями, на головах у них были венки из свежих полевых цветов.

Заметив гостя, коренастый рыжий детина со слипшимися на лбу волосами поднялся, повалив лавку, и вытянул руку, указывая на Скавра. Это все, что мне осталось от двухлетней службы на цезаря Клавдия Констанция. Позволь, во имя светлого Вотана я принесу в жертву этого щенка капитолийской суки, чтобы души моих братьев в Валгале возрадовались!

Скавр внимательно изучал Эорманрика. Пепельные брови очень низко нависали над глубоко посаженными глазами повелителя готов, которые, казалось, смотрели одновременно и перед собой, и по сторонам. Левая часть лица, заскорузлая и омертвевшая от шрамов, походила на кусок старой холстины. Она повисала, немного оттягивая вниз край верхней губы, также обезображенной широким порезом.

Даже густые усы и расчесанная борода не могли сгладить этого изъяна королевской внешности. Создавалось ощущение, что Эорманрик постоянно улыбается недоброй улыбкой.

Король, облаченный в красный плащ-каракаллу с золотым позументом сидел на высоком резном троне с подлокотниками, увенчанными рыбьими головами. Очевидно, этот трон, явно греческой работы, был захвачен готами в одном из походов. Скавру бросилось в глаза, что руки варварского вождя очень длинные, с массивными кистями и кривыми пальцами, на которые было надето несколько литых перстней. Возле этих рук крутилось сразу несколько черных борзых собак. Выпрашивая у своего хозяина кости со стола, они лизали его пальцы и тыкались в них длинными мордами, ни на кого не обращая больше внимания.

Скавр приосанился и четким жестом приложил к сердцу сжатый кулак. Бывший префект шестнадцатого Флавиего Стойкого легиона с эмблемой льва. Верный слуга августа Констанция Второго, несправедливо обвиненный в пособничестве мятежнику Клавдию Сильвану. Готы в зале немного притихли. Волею Фортуны ставший жертвой политических игр, преступником для своего народа и изгнанником Отечества, прошу о твоем высоком снисхождении.

Позволь служить тебе верой и правдой. Эорманрик усмехнулся половиной рта. Загудели и засмеялись собравшиеся за столами воины. Позволь лишь не нарушать правил воинской чести и достоинства.

Последние его слова вызвали неожиданное раздражение Эорманрика. Скавр быстро понял свою оплошность. Я никого не хотел оскорбить. Сказанные слова лишь выражают мое неведение. Мы лучше вас, детей продажного города, погрязших в пороках и вероломстве, знаем, что такое честь и достоинство воина.

И своего слова я еще не сказал. Дружный рев в зале испугал собак, заставив их поджать хвосты. Несколько столов с грохотом перевернулось, так что чаши, кубки и кувшины полетели на пол, разбиваясь на множество осколков. Целая орава раззадоренных пьяных увальней устремилась к выходу из пиржественного зала, расплескивая вино по столам и одежде. Скавр невольно посторонился, чтобы его не снесло этим бурным потоком.

Вместе с несколькими десятками германцев он вышел из дворца и прошел к вытоптанному пустырю с северной стороны постройки, обнесенному покосившимся плетнем. Должно быть, прежде место это служило для выпаса скота, а потом, когда земля оскудела, перестав рождать свежую и сочную траву, его стали использовать для военных забав и пьяных потех. Эорманрик встал в стороне, запахнувшись в плащ - бездвижный и невозмутимый, точно императорская статуя на Паланкине.

Вокруг него выстроились его оруженосцы - в отороченных железными бляхами кожаных рубахах и шишаках с пучками соколиных перьев. Широкие поясные ремни оттягивала вниз тяжесть длинных мечей-скрамосаксов. Твой топор сокрушил столько голов, что если собрать их вместе, получится крепостная башня в десять локтей высотой. Не раз твоя крепкая рука вызволяла братьев из беды в самых тяжелых боях. Сегодня тебе выпал случай сразиться с особым противником, - король косо ухмыльнулся в бороду, а готы зашептались.

Было время и ты служил в легионах Его заразительный смех подхватили все германцы. Так вот, сегодня даже те из вас, кто никогда не видел в глаза римлян, узнают, каковы в деле эти хваленые воины, подмявшие под себя столько народов. Забыли, как меч в руках держать! Наемники за них теперь воюют! Эорманрик вскинул руку и установилась тишина. Может поживет на одно мгновение дольше! Эорманрик пристально посмотрел на Скавра.

Неожиданно король покачал головой и губы его тронуло какое-то жестокое выражение. Он поманил к себе одного из оруженосцев и что-то нашептал. Воин заулыбался во весь рот, бросившись выполнять приказание. Вскоре он принес деревянный тренировочный меч с затупленным концом. Готы разразились потоком безудержного хохота. Так послужи мне, как обещал! Я явил свою волю - тебе ее исполнять. Так принято у готов. Докажи, что достоин королевской милости. Посмотри на эти мужественные лица!

Гундовальд Великолепный, конунг дружины Вепрей. Хоть он и неказист ростом, но однажды обратил в бегство целый отряд языгов своей доблестью. Тургар Костолом, конунг дружины Волков. Его железный кулак может проломить любую стену. А это, - король указал на седовласого воина с желтоватым сухим лицом и голубыми глазами, - Хродгер Хромоногий, конунг Беркутов. Он никогда не устает в бою и не чувствует боли. Никто не берется пересчитать все шрамы, покрывающие его тело от макушки до щиколоток.

Король перевел взгляд на Скавра, не скрывая насмешки. Если ты и вправду намерен сохранить свою голову и найти приют в моих владениях - докажи, что ты лучший! При этих словах даже старые готы, смотревшие на римлянина недружелюбно, покачали головами. Одной рукой он взял деревянный меч, который подал ему королевский оруженосец, другой сгреб складки пенулы, перекинув ее на левый бок.

Тем временем Вилигунд сбросил на землю свой плащ и простер руки к небесам. Вотан-Всеотец, объезжающий долины Валгалы на своем восьминогом коне! Прими от меня эту жертву, чтоб сердце твое умилостивилось, а око смотрело на нас благосклонно. Пусть они помогут тебе умереть быстро и без мучений. Скавр опустил глаза, не выдавая своих чувств. Он слышал, как его противник с хрустом расправил могучие плечи и вытащил из ножен тяжелый меч.

Я много зла натерпелся от вашего брата, но тебе обещаю - конец твой будет легким. Скавр отшагнул правой ногой назад, чтобы оказаться к германцу левым боком, и поднял меч, отведя его под углом к голове и острием к противнику.

Вилигунд хмыкнул, узнав привычную позу легионера. Сам он чуть присел на своих кряжистых ногах, а потом, с неожиданной для его крупного тела ловкостью пару раз перебросил клинок из одной руки в другую.

Эорманрик вскинул длань, давая знак к началу поединка. С хриплым ревом Вилигунд сорвался с места, и меч его расчертил в воздухе широкую борозду. Скавр был готов к этому и ушел в сторону.

Потом еще несколько могучих махов легли слева и справа, распоров пространство, словно тонкое покрывало. Римлянин, между тем, размотал конец своей пенулы и теперь вращал его, отвлекая внимание гота и не давая ему нанести точный удар. Он выжидал, проворно уклоняясь. Наскоки противника были опасны - Вилигунд двигался как ураган, закручивающийся волчком. Он то расширялся, то сжимался, обдавая каскадом бешеных водяных струй.

Но Скавру оказалось достаточно всего одного мгновения, когда внимание германца чуть ослабло после серии неудачных атак. На возвратном движении меча Вилигунда римлянин с силой хлестанул его плащом по глазам. Голова гота запрокинулась назад, и Скавр, подступив сбоку, ударил его деревянным мечом по запястью.

Клинок свалился на землю как стальной брус. Вилигунд заревел во всю мощь своих легких, однако горло его уже упиралось в острие деревянного меча римлянина. Гот сверкнул глазами и в ярости оттолкнул от себя римлянина, едва не опрокинув. Он поспешно нагнуться за своим мечом, однако Скавр не позволил ему поднять оружие, запрыгнув на широкую спину Вилигунда, как наездник запрыгивает на дикого скакуна.

В следующий миг римлянин плотно зажал шею германца между локтевым сгибом правой руки и предплечьем левой. Вилигунд мычал, хватая ртом воздух. Он резко выпрямился, без труда подняв в воздух повисшего на нем противника, но сбросить его не мог, как ни пытался. Скавр вцепился в гота мертвой хваткой.

Вскоре германцу стало не хватать дыхания и те, кто стоял рядом, увидели его выкатившиеся белки глаз, побагровевшую кожу лица и вздувшиеся на висках вены.

Готы схватились за мечи. Скавр соскользнул на землю, разжав тиски на шее полузадушенного противника. Вилигунд бухнулся на колени, откашливаясь и жадно заглатывая воздух. Но завтра перед жертвенником Вотана ты принесешь мне присягу согласно нашим законам. Король отвернулся и прошел через ряд расступившихся перед ним воинов. Ты будешь служить процветанию рода потомков Асов. На Радуницу в селище всегда было много купцов. Случалось бывать тут и иноплеменникам из дальних краев. Князь Борислав поощрял торговлю с соседскими людинами, призывая родовичей жить гостьбою, а не враждой, крепить дружбу меж разных родов братиной и честной меной.

На торговище у внутренних ворот тына с утра было уже не протолкнуться. Всюду стояли груженые возы, топтались кони, люди. Всю последнюю седмицу родовичи Светозара готовились к торжествам, да подбивали товар, чтоб было чем удивить иноземцев. Несли на торг мед и медовицу, шубы из пушного зверя, добротно каленые клинки, кожи, воск, браслеты, кольца и ожерелья. Сегодня в селище пожаловали ромеи: Понятное дело, что поглазеть на них собралась целая толпа.

Светозар ни свет-ни заря тоже уже был у ворот тына под бревенчатой сигнальной вышкой. Едва дождался, пока кликуны объявили начало торга. Не хотелось ему дома сиднем сидеть, да белую сдобу лепить - душа просила новых впечатлений.

А где их еще сыскать, как не на большом торговище, где можно послушать, о чем народ судачит и заморских гостей посмотреть?

Еще и хорошего меда из долбленок всласть напробоваться. Вот и толкался юноша промеж рядов и лотков, разглядывал ткани, рыболовные сети, мечи и топорища. Ромеи ему совсем не понравились. Бритолицые, холеные, пахнущие ладаном, они глядели на всех свысока. Даже длинные плащи, прошитые широкой каймой, топорщились на них как-то заносчиво, шелестели, как паруса иноземных лодий.

рБЧЕМ рЕРРЕТЫФЕКО. дЙЕФБ УФБТЙЛБ

Торговались неуступчиво, а слуг своих - пучеглазых запуганных отроков, гоняли нещадно. Выставили на лотки большие корчаги с вином, а пробовать не дозволяли. Сундуки приволокли с разным добром: Светозар даже приуныл. Хотел уже отправиться восвояси, как вдруг один из ромеев - чернявый, зеленоглазый, с родинкой на щеке - окликнул. Ромей и вправду сносно говорил на языке вятов. Но для большей ясности поманил юношу пальцем и подмигнул.

Из подкладки плаща достал что-то, похожее на оберег. Светозар уже видел такие на иноземцах, да только издали. На раскрытой ладони лежала точеная фигурка из серебра. Тощий человечек - одни ребра торчат.

Голова поникла, руки-ноги к скрещенным жердям подвязаны. Пожав плечами, он пошел. Все же чудные люди эти ромеи. Одеваются в длиннющие наряды, точно женщины, маслами разными натираются. Да и боги у них тоже чудные. Светозар мысленно сравнил изможденного человечка на жердях с благодушными, пышущими силой и огнищем духа образами Сварога и Перуна.

К полудню торг уже почти затих. Близилась пора застолий и потех, а торговцы и менялы, довольно подсчитывая барыши, сворачивали товар. На большом пустыре - обычном месте всех сходов - появились спиваки, гусляры и народ, охочий до плясок и забав.

Здесь разливали крепкую медовуху, потчевали кнышами с соленой капустой и сластями, чтоб уважить память прадедов, обретавшихся у Красной Горы и порадоваться своим сродством с их душами.

Иноземцев уже позвали на княжью братчину отведать пряженого мяса, сбитня, да испить по чарке-другой сыты. Светозар, слонявшийся без дела, поднялся к оградью верхнего тына, чтоб посмотреть с высоты на лесные просторы. Он любил лес до самозабвения и мог бродить по нему с восхода до заката. Каждый перелесок, дубрава или березовая рощица были изучены им до корешков и листиков. Никто кроме него среди родовичей так хорошо не знал всех лесных дорожек, троп и развилок, звериных нор и лежбищ, топей и гиблых мест.

Лес был для юноши родным домом. Его неотвязно тянуло под эти густеющие своды, где можно было расслышать дыхание травяных духов, шепот озерных дев и скрипы чащобных лесовиков. Светозар давно уже стал своим и для лосей, и для зайцев, и для голосистых перепелок, которые не сторонились его присутствия. Сейчас, с укрепления на восьмисаженевом холме были хорошо видны сочно-зеленые с изумрудным отливом просторы потаенных кущ, рассеченные лишь узкими прожилками рек. В этом чарующем мире властвовало дремотное спокойствие, хранилась полусонная тайна вечности.

Но тот же самый лес мог подчас исторгнуть из своих недр и нежданную угрозу. Зоркие глаза юноши уже различили три черные точки на дальнем отшибе равнины.

Они стремительно приближались, и Светозар распознал в них княжьих комонников, летящих к селищу во весь опор. Похоже, они несли с собой тревожные вести, а дозорный со смотровой вышки уже бил в било. На дворах залились лаем собаки. Комонников, взмыленных и смурных, встречал в воротах сам воевода Радомил - крепкоплечий воин с сухим щербатым лицом и колючей бородой.

Не дав им даже расседлать лошадей, он о чем-то долго с ними шептался. Потом повернулся к людинам, скопившимся у тына, и грянул басисто: Гуляй себе всласть, не жди беды. Однако шила в мешке не утаишь. И пошли уже ходить средь люда слухи да пересуды, разносясь на разные лады. С сулицами идут, с луками, на конях. А куда - неведомо. Другие же били себя в грудь и клялись. За ней - ворогов тьма. Как ни пытались старосты народ урезонить, а праздник уже был омрачен.

И лавки оставляли, и столы со снедью, и чарки на столах. Разбредались по домам, снимали со стен щиты да палицы, тащили к тыну бадьи со смолой, стрелы. Воевода со своими подручными закрылись в княжьей горнице, о чем-то толковали. Вскорости в избу к Тверду заявился бирюч от самого Борислава. Юноша даже глаза вытаращил. Вот и сведешь ромеев-купцов к вымолу у Большой Реки. Там ихние струги отплытия дожидаются. К Светозару наконец вернулся дар речи.

А ну, как годячина на нас наскочит? А кто стан боронить будет, ежели ворог подступиться, ты подумал? Отцу, возившемуся на дворе с силками, решил до поры ничего не сказывать - выскочил из дома стрелой, только меч, каленый в кузне деда Добросвета тихонько из сеней забрал. А у избы Борислава уже толкались ясы. Толковали что-то по своему - громко, скрипуче, ухмылялись. Светозар краем глаза оценил их: А с коня бьют - в щепы разносят, уж о том он наслышан.

Юноша немного успокоился, хотя и сам был не робкого десятка. Подсягу свою Светозар прошел в три года, а ратное дело под оком Радомила осваивал - уж тот спуску не давал. Пока возы загрузили, пока лошадей впрягли - солнце легло уже в пол дерева. Заприметив Светозара, зеленоглазый купец с родинкой подмигнул ему, точно старому знакомцу. Как оказалось, звали его Синистием. По слову Фотия, что головой у ромеев был, наконец тронулись.

Светозару гнедого жеребца выдали с княжьего двора. На нем и выехал вперед. Ясы, взгромоздясь на своих коней, следом потекли - только железо гудело. Позади них, скрипя колесьями, возы с поклажей заковыляли по кочкам.

Слышно было, как погонщики тягловых меринов стегают, что есть мочи, да кричат им что-то сквозь зубы. Когда с холма стали спускаться, с Светозаром поравнялся Синистий. Взгляд светился лукавством, край губы в улыбке оттопырился. И моря есть бескрайние, где волна до небес взлетает, а потом с грохотом рушится вниз, унося в пучину все, что на пути встает.

И горы есть высочайшие, на которые только самые смелые птицы и могут взобраться. Есть земли, где народ в одних шелках щеголяет. В других - все в жемчуга и злато разодеты. А где-то - и вовсе нагишом ходят. Есть люди черные, как сажа от костра, есть бурые, как вымоченная древесная кора. Светозар аж рот разинул от удивления. И невдомек ей, что водится в том море рыба-кит величиной с гору. Любите вы, ромеи, над людьми потешиться. Если и болтаем когда небылицы, то во хмелю, а не затем, чтоб головы другим дурить.

Не было у меня умысла над тобой потешаться. Говорю про то, что сам воочию. Велик и чудесен этот мир, и много в нем необычного, диковинного. Но таким уж сотворил его Господь по воле. Того, что на перекрестье висит? А я говорю про Всевышнего, творца вселенной. Спаситель пришел в наш мир, чтобы истину нам явить. Заставить жить не страстями, но верой. Он все грехи наши перед Создателем искупил. Сердце наше вещее, оно само нам путь кажет, как в ладу со всем миром жить.

А коль в ладу мы с миром, то и с творцами его. Мы одной крови с ними, одного корня. Боги есть боги, они в нашей вере не нуждаются. Но мы - другое. Правда - в нас самих.

Так нас деды и прадеды учили. С землей своей заедино, с богами отчими, с памятью пращуров. С каждым кусточком края родимого, с каждым прутиком. Не верой, но веданием силен человек. Ты говоришь, что мир наш мал, а я тебе отвечу, что он нескончаем.

Оттого, как в каждой капельке росы, в каждой травяной жиле открыты для ока нашего диковинные тайны и секреты. Предел твоего мира - там, куда не может дотянуться твой взгляд. Но мы зрим и то, что для простого взгляда скрыто.

Это знанье божественное, оно человеку свыше даждено и в сердце его хорониться. То знанье мы ценим и бережем, а не ждем от других каких-то мудреных истин. Похоже, охота продолжать разговор у него пропала, но взгляд его Светозар растолковал верно. Мол, что с вас взять, варваров неотесанных, в невежестве погрязших. Упрямых убеждать - только время тратить. А равнина меж тем уже растаяла в темени могучих вязов, закрывших полнеба раскидистой кроной. Лес объял со всех сторон. Старший у ясов разделил своих воев, отрядив четверых самых рослых.

Сначала они ехали по краям от Светозара, потом, когда лесная тропа сузилась, за ним - след в след. Пару раз оглянувшись, юноша подметил, что люди то бывалые: Отряд теперь вытянулся в одну длинную цепь. Светозар хорошо понимал всю опасность такого передвижения, но иного способа одолеть извилистую дорогу в толще древесных стволов и кустарников не. Он вел ромеев к реке хитрым путем между болот, через дебри дремучих ольховников и нагромождения сухостоя.

Навязчивый гнилостный запах висел в воздухе, касался лица, въедался в одежду. Юноша бдительным оком озирал округ, подмечая каждую мелочь. Жителя леса трудно обмануть. Он без труда читает знаки, оставляемые этим большим живым существом. По травинкам, листьям, веткам и коре определяет, какой зверь прошел через кущи, где свили гнездо птицы.

А уж присутствие человека и следы его пребывания утаить от него и вовсе невозможно. Еще Светозар хорошо различал запахи леса. По ним он мог уверенно сказать, где находиться медвежья берлога или лисья нора, где прошмыгнул заяц или играла со своими детенышами росомаха.

Всадники в броне двигались грузно, однако еще тяжелее ползли повозки, утопая колесами в вереске и мху, запинаясь за корни и сучья. Иной раз они наглухо застревали, и тогда ромейские слуги спрыгивали на землю, чтобы столкнуть их с места. Потревоженные людьми птицы разлетелись, звери попрятались и затаились, даже сверчки и лягушки умолкли. Фотий - тучный, пухлогубый и курчавовласый как ягненок - гнал вперед без удержу. Светозар уже понял, что человек этот нрава скверного, вздорного.

Громыхая литыми перстнями, он неустанно махал руками и бранился. Светозар языка его не разумел, но высокие взвизги, то и дело прерывавшие тяжелое сопение купечего головы, были слишком красноречивы. Похоже, ромей страшился, что годь может захватить лодии у вымола и отрезать дорогу назад, в страну пурпура и злата.

Однако юноша оставался спокоен. Он знал, что лишняя спешка часто становится причиной пагубы. Всматривался глазами, вслушивался ушами, внимал сердцем. Ясени и клены шевелили листвой, и Светозар понимал их шепот. Дерева мудрые, если к ним быть открытым душой, то всегда помогут, упредят опасность, отведут беду.

И предостеречь могут, и совет какой дать. Все то вотчина Святовидова, пристанище раздольной весны. Обернуться бы, конечно, до темна, пока ладья Макоши в небеса не выплывет, погоняемая стрибожьими ветрами Чем ближе к реке, тем сильнее болотища зажимали тропу.

Кочек становилось все больше, ольховники сменялись низкорослым ельником. Перегной и щепа под копытами коней в густую кашу сбились. Теперь ясы и ромеи все больше по сторонам стали засматриваться. Да еще воронье принялось гаркать, над лесом кружить. Не загуби в этих проклятых трущебах, - голос его сделался дребезжащим, ломким. Но Светозар помышлял просто: Не развернешь ратичей, не разгуляешься.

И все же, через какое-то время он тоже стал примечать внутри себя непокой. Ежели все идет своим чередом, то отчего так бьется сердце? Позеленевшие ото мха древесные стволы принялись подрагивать.

Еще настойчивее Светозар вслушивался в голос листвы, в трепыханье ветров, забивавшихся в глубокие дуплища. Где-то треснула сухая ветка. Вдруг юноша придержал коня. Лицо его, кожа почуяли хлад - разлившуюся в воздухе вязкую сырь.

Повернувшись к своим спутникам, он поднял ладонь. Копья их стукнулись о латы. Из-за их спин отчаянно заверещал Фотий, словно хряк, которому хвост накрутили. Листы на деревах друг к дружке жмутся?

Лицо Синистия на миг окаменело, стало бледным. Потом он очнулся, повернулся к своим, заговорил. Сразу все взгомонились, затрещали как сороки. Ясы тоже меж собой начали совещаться, но вполголоса.

Бурукан тоже никакой угрозы не видит. Бурукан, как видно, был у ясов воеводой. Однако Светозар покачал головой. Еже на пиках годьих не хотите висеть. Юноша запнулся на полуслове. Теперь он давил на Светозара со всех сторон.